Huh / Сказки / Новогодние представления Мани...
Яндекс кошелёк Фани 41001427958659

Новогодние представления Мани и Вити

Сценка кухонная...

Поэт Виктор Гребаный и его самая близкая к телу подруга – художница Маня Беспонтовая сидели на поэтовой кухне, прямо на полу, курили и вели поэтические беседы.

- Какой я, в жопу, поэт? – с досадой спрашивал Гребаный у подруги, обращаясь при этом ко всей Вселенной.

- Так «в жопу» или «поэт»? – зевая, уточняла художница.

- Ай, уже всё одно! Всё! Иссяк!… Истощился талантище! Больше не ждите! ничего хорошего из поэта Гребаного не выйдет!…

- Из поэта Гребаного и раньше ничего хорошего не выходило, - резонно подметила художница Маня, рассматривая свои ногти, - а стихи у поэта отличные! Были и будут! Мне так кажется.

- Угу, - недовольно кивнув головой, согласился поэт, закатил поэтически глаза, вытянул вперёд правую руку и, помахивая рукой в ямбо-хорейном такте, продекламировал как будто со сцены:

Нынче что-то в декабре

Нету снега на дворе:

Дождь идёт, плюс град кусачий,

Экскримент плывёт собачий…

- Чем не поэзия? – радостно заулыбавшись, спросила художница Маня. – Даже на злобу дня!…

- Ты б, Мань, натворила б, что ли, какой-нибудь фигни, - задумчиво сказал поэт. – Чтобы у меня всплеск эмоций произошёл и, как следствие, творческая активность? А?…

- Например? - снова зевнув, спросила Маня.

- Не знаю я никаких напримеров!… Ну, скажем, ушла б ты от меня к Костику Плагиатчикову! Я б от горя места бы себе не находил. Страдал бы и строчил стихи!

- И, правда! – согласилась Маня, с явной иронией в голосе. – «Одной рукой письмо строчил, другой…» Знаю я, милый, что ты будешь строчить. Не дождёшься! Не уйду. Тебе нужен всплеск эмоций, ты и уходи к Костику!…

- Беда, - грустно подытожил плачевную ситуацию поэт Виктор Гребаный. – Никаких зацепок для всплеска не предвидится! Ни голода, ни войны, на разрухи, ни потери любимой женщины! Что за время я выбрал для жизни и творчества?…

- Праздник же скоро! – подсказала поэту идею подруга. – Я вся в заказах на картинки с ёлочками и зайчиками. И ты напиши что-нибудь праздничное!

- Это пошло. И глупо. Да и чего я напишу?…Как сейчас пробьёт двенадцать, станем с дуру обжираться? Так?

- Хотя бы так… Всё ж лучше, чем ныть…

- Вот кабы над праздником угроза какая-нибудь нависла… Хотя бы мелкая какая-нибудь…

- Например? – откусив заусеницу, поинтересовалась Маня.

- Ну, не знаю… Например, позвонил бы сейчас Григорий Петрович и сказал бы: «Я на праздник ни хрена не приду!»… Мы: «Да как же так, Гришенька, голубчик, ты же Дедом Морозом у нас! Кто же, если не ты?!»… А он нам: «А мне три раза начхать на ваше «кто?»! Хоть Элвис Пресли! Не приду я!»… Мы в отчаяние сразу впадаем, трубку выхватываем друг у друга и кричим в неё: «Да в чём же дело, милый друг? Объясни же нам!», тогда он нам говорит: «Ушла от меня моя Снегурка! Укатила с этим армяшкой злодейским! Ну и кий-то с ней: ушла и ушла! Но! Мне же, как бы, обидно, правильно? Я вот сейчас нажрусь, а потом уйду в запой. И на праздник в последствии не приду!»…

- Он же страшный! – удивлённо воскликнула художница.

- Кто? – не понял поэт.

- Армяшка этот. Страшный, как Кощей… Чего б она с ним уехала?

- Не важно, - махнув рукой, ответил Витя. – Доставучий очень – мёртвого запарит, и богатый к тому же. Вот и уехала. Так вот. Григорий, наш, Петрович, уходит в запой и праздник на грани облома, ибо, сама понимаешь, без Деда Мороза, а тем более без Гришани – друга любезного, любой праздник – это фуйня какая-то!…

- И чего?

- Чего-чего… Мы с тобой опухли бы от такого поворота событий, естественно. Сидим, значит, тут на кухне. Курим. Ругаемся на Снегурку, на Григория Петровича, друг на друга, как обычно…решаем, в общем, как быть… Как вдруг мне приходит в голову идея: спасти праздник посредством возвращения Деду Морозу его Снегурочки! Идея отличная! Ты с радостью поддерживаешь её, тем более что ты никогда не была в Ереване, да ещё и накануне Нового года. Мы с тобой спешно собираемся и едем вызволять Снегурочку из ручищ страшного Кощея! Как тебе?

- Забавно, - усмехнулась художница, закуривая. – Какая в Ереване сейчас погода?

- Кто ж знает?… Плюс пять, минус пять…

- Значит, в дублёнке я там испарюсь? А в куртке околею?… - засомневалась в «отличности» идеи Маня.

- В куртке – в самый раз! – заверил поэт художницу. – Там отличный для куртки климат!

- Тогда поехали, - согласилась Маня. – А море там есть?

- Дурында! Какое в Ереване море? Там горы!

- Не знаю, - который раз уже зевнув, ответила Маня. – По мне, так если юг, то обязательно море!

- Угу. А Силиконовая Долина – это гигантская свалка отработанных сисек.

Художница Маня Беспонтовая громко заржала.

- Так вот, - усаживаясь поудобнее спиной к чуть тёплой батарее и закуривая сигарету, продолжил поэт Виктор Гребаный. – Мы садимся в элитный поезд и катим в Ереван! В купе больше никого нет. Мы пьём, закусываем и…всё такое, как вдруг – стук в дверь. Я открываю, а на пороге….Боярский стоит!

- Почему это Боярский? – подняв нарисованные брови изящным теремком, спросила Маня.

- Потому что на роль злодея я бы пригласил бы именно его!… Так вот. Он стоит весь, как обычно, в чёрном и в шляпе, а из-за плеча его выглядывает испуганно Настасья Кински!

Витя сделал долгую паузу, вглядываясь с любопытством в лицо подруги. Лицо не подавало признаков беспокойства.

- Не спрашиваешь - почему Кински?

- Ну, почему Кински?

- А она мне никогда не нравилась! – радостно выпалил поэт.

- Класс! – согласилась Маня.

- Точно! Боярский, значится, становится эдак по-гусарски в дверях, поправляет свой ус и, лихо крякнув, говорит своим табачно-сценическим голосищем: «Прошу прощения, господа, но в этом купе дальше поедем мы!» «На каком таком основании?» - возмущаюсь я.

- Прям, вот так и возмущаешься? – не поверила Маня.

- Да! Вот так и возмущаюсь! Я выпивши и меня раздражает его наглость!

- Аааа…

- Бэээээ, - обиженно огрызнулся Витя, затянулся, пустил аккуратное облачко дыма и продолжил рассказ, потому что это был очень хороший, по мнению Вити, рассказ. – Боярский нахально отстраняет меня с дороги, проходит в купе, галантно проводит вовнутрь свою спутницу, типа «прошу, мадама!» и всё такое, они усаживаются прямо на наши шмотки и этот злодей нам заявляет: «Сейчас придёт проводник, и я устрою вам, господа, такую сцену! Константин Сергеевич перевернётся от изумления! Вы вынуждены будете сняться с поезда и бежать!»

- А Кински чего? – заинтересовалась Маня.

- А чего Кински?… Кински ж не понимает ни черта! Она вынула просто из-под своей задницы твои трусцы, поморщилась брезгливо (Витя изобразил сморщенное от брезгливости лицо Кински), кинула их на пол и сидит дальше… Типа задумчиво в окно смотрит… Она ж, ё-моё, импортная звезда, утомлённая нашим суровым бытом!…

- Скажешь тоже, - улыбнувшись, ответила Маня. – Трусцы…

- Вот я и говорю Михаилу Сергеевичу: «Это мы ещё посмотрим, товарищ д’Артаньян, кто кому сцену устроит! Сейчас вот моя Маня как обидится на вашу спутницу за неуважительное отношение к своему интимному предмету, и с поезда полетите и Вы, и она, и проводник, а следом ещё штук двадцать пассажиров взявшись за руки!» «Ха-ха!» – рычит Боярский, поправляя вот так свой ус и доставая шпагу из кармана: «Я принимаю Ваш вызов, сударь!»… Кински, естественно, в обморок сразу - хлоп!

- Ну, вааааще! – как бы восторженно протягивает Маня. – Сюжетик!…

- Ну! – подтверждает возбуждённо-красный Витя. – Голливуд отдыхает! Я, стало быть, достаю из внутреннего кармана пиджачка свой джедайский меч, и мы с Михал Сергеичем выходим в коридор!

Витя быстро вскочил на ноги и, приняв позу готового к атаке Джедая, крикнул холодильнику:

- Защищайтесь, Михал Сергеич! Как умеете!

Следующие двадцать минут художница Маня наблюдала сцену боя между двумя мастерами-фехтовальщиками. Причём, Витя ловко успевал прыгать из стороны в сторону и изображать не только себя – отменного Джедая, но и противника – не готового к достойной атаке мушкетёра, кидаясь отрывистыми боевыми репликами с обеих сторон и на стороне мушкетёра поправляя залихватски ус.

Когда мушкетёр позорно сбежал со сцены, Витя поклонился на все четыре стороны и дружески похлопал по дверце морозильной камеры холодильник. Маня, медленно и звучно аплодируя, членораздельно произнесла:

- Бра-во! Бра-во!

- Отличный был бой! – отдышавшись, сообщил Витя.

- Да уж. Что с телом Настеньки будем делать?

- Нуууу… Жаль, конечно, что она мне не нравится. Ведь могла бы пригодиться! А, короче, Боярский её с собой утащит!…от греха подальше. Схватит в последний момент, положит в свою подмышку и убежит, стуча её конечностями обо все выступы и косяки!

- Мне её жалко…

- Не переживай! Она в коме – ничего не чувствует. А потом проснётся и полюбит Боярского!

- Договорились, - кивнула Маня, опять зевнув.

- А к нам, тем временем, в купе вваливается проводница, - продолжил Витя. – Намалёванная такая, как наша Снегурка, попой эдак виляет и поёт песенку…

Витя прошёлся по кухне туда-сюда, виляя как бы большой попой и хлопая как бы сильно накрашенными глазами, напевая песенку: «Здесь’ ждёт’ вас’ ужин’ и ночлееег, я печ-ку рас-тап-лююююю! Ведь’ маль-чи-кафф и’ де-ва-чек я’ о-о-о-о-чень люб-люююю!…»

Актёрские способности Вити оказались выше всяких похвал. Маня громко расхохоталась.

- И девочек? – смеясь, спросила Маня.

- И девочек! – сделав серьёзное лицо, озвучил приговор Витя. – Что будем делать, мать?…

- Она как вообще-то из себя? – уточнила Маня. – Совсем плоха?

- Да нет, - пожал плечами Витя. – Обычная баба.

- Тогда закрывай купе! Трахнем её и всё!

- Хм… Свежее решение… - призадумался поэт. - Лады. Из нашего купе она вылезет через несколько часов с дикой блуждающей улыбкой на лице… Поезд будет как раз стоять на длительной остановке, но проводница девятого вагона пойдёт к туалету сильно шатаясь от дверей купе к окнам напротив… Закрыв туалет, по неискоренимой проводницкой привычке, она скроется в своём купе и больше до самого Еревана её никто не увидит… И туалет так и останется закрытым!…

- Вот это подстава! Я так не хочу! – запротестовала Маня. – Когда нет туалета, у меня цистит обостряется! Мне нужно, чтобы в любой момент можно было сбегать!

- Да. Это подстава, - голосом комментатора выпуска криминальных новостей сообщил Витя. - Но это и очередное испытание для наших героев! Они же участники неслыханного приключения! Они будут ходить в соседний вагон и мужественно там стоять в очередях, переминаясь с ноги на ногу. Они будут пулей нестись в здания вокзалов на более-менее долгих остановках. Они, наконец, будут испражняться в бутылки из-под минералки и выкидывать их в окно!… Такова жизнь, Маня. Такова жизнь…

- Мне нравится это испытание!

- Не фиг было насиловать проводницу!

- Ладно, - поспешно согласилась Маня. – Давай не будем её насиловать!

- Здрасте! – хлопнув себя по бедру ладонью, отреагировал Витя. – Предлагаешь сейчас вынуть из служебного купе бедную, очумевшую от траха, женщину и заявить ей, что ничего не было?… Нормально ты, мать, судьбами персонажей распоряжаешься!… Не паникуй, короче, скоро уже Ереван.

- Погоди, - поднимаясь, сказала Маня. – Я сбегаю быстренько сейчас, а то у меня уже недержание!

- Ну? Чего там дальше? – застёгивая ширинку на ходу, спросила вернувшаяся Маня.

- А дальше там Ереван! – мечтательно произнёс Витя. – Красотища! Думаю, не грех тут пару деньков просто погулять, а потом уже вызволять Снегурку. Ты этюдов и зарисовок напишешь на целую выставку, я напоэчу на два тома! Про горы напишем, про долины, про всеобщую влюблённость, витающую в воздухе!…

Витя почесал в затылке, потом забылся на минуту, глядя, не отрываясь, на хлебницу, очнувшись же, Витя поднял руку и, помахав ею всё в том же поэтическом такте, важно изрёк:

Вот влюблённых караван

Тихо прётся в Ереван!

И на всю орду влюблённых

Лишь у Мани чемодан!…

- Класс! – одобрила поэзию Виктора Гребаного художница Маня. – А ещё?

- Не положено пока! – строго сказал Витя. – Ты наказана. Ты плохо с проводницей обошлась!

Маня расхохоталась и подавилась дымом сигареты.

- Эй, ты погоди – не помирай пока! – попросил Витя Маню, когда ему надоело ждать окончания кашля. - Снегурку-то спасти ещё надо!

- Как мы, кстати, её найдём там, - вытирая слёзы, сдавленным голосом спросила Маня.

- У нас интуиция сработает! – подняв указательный палец левой руки вверх и придав выражению лица намёк на умственность, сообщил поэт. – Мы повинуемся нашему шестому чувству, и оно приведёт нас к роскошному особняку, сплошь отделанному полудрагоценными камнями. В этом-то особняке и сидит злодей, пленивший нашу Анку-пулемётчицу!…

- Блииин, - простонала художница Маня. – Она не поедет с нами обратно! Я б не поехала…

- А мы ей наврём чего-нибудь! – нашёлся поэт Виктор Гребаный. (На то он был и поэт, чтобы вовремя соображать, что ляпнуть!)

- Например? – недоверчиво спросила Маня.

- Погоди. Сначала мы заходим в дом и офигеваем от убранства. Ты вообще от восторга сразу туалет искать несёшься, подпрыгивая и повизгивая! Потом, исследовав все закутки данного дворца, мы приходим к выводу, что армяшка, пожалуй, не так уж плох для нашей Снегурки… Но! На кону стоит такой праздник, как Новый год и его весёлое отмечание! Этим мы не можем пожертвовать! Категорически! Согласна?

- Нуууу…фиииг знаааает, - неопределённо протянула художница.

- Это как же? И Григория Петровича тебе не жалко? Так, что ли?! – возмутился поэт. - Вы же, бабы, любите жалеть!…

- А чего ему сделается-то? У него ещё штук пять Снегурок в резерве!… Питомник целый.

- Это не важно! Сейчас-то он пьёт беспробудно! Как бы страдает!

- Ладно. Давай вызволять Аньку! – выпустив мощную струю дыма, согласилась Маня. – Пусть и ей будет хреново…

- Другое дело! – одобрил поведение подруги поэт Витя. – Заходим мы, значит, в спальню… А там! А там! А там такое! Там на кровати сидит наша бесстыжая Снегурочка в меховом нижнем белье белого цвету, туловищем вот так из стороны в сторону качается и руками вот так возле лица водит: на манер восточных танцев. А по спальне носится обольститель ейный в трусах с сердечками и с бутылкой «Шампанского» в руках – вроде как, танец с саблями танцует. (Витя вскочил снова с пола и изобразил подобие «Лезгинки»).

Маня одобрила такой разворот событий:

- Картина маслом!

- Ещё бы! – самодовольно ответил Витя. – Картина – дай бог каждому! Мы, значит, вваливаемся в спальню и орём хором: «АГА!»… Снегурка тут же пупырышками покрывается и цветом тела напоминать начинает февральский сугроб, а Дон Жуан брякается на пол: тут и испуг, сама понимаешь, и удивление, и не справился с управлением…

- Насмерть?

- Нет, ну что ты! Там же ковры везде! Даже бутыль осталась цела. Просто лежит, гад такой, на полу и смотрит на нас умоляющими глазами…

- Чур, я шампусик возьму! – оживилась Маня.

- Не вопрос! – заверил Маню поэт. – Я, тем временем, говорю Аньке: «А ты знаешь, что он тебя сейчас попользует и запрёт в подвале этого дома, а там уже сорок четыре его жены сидят!?!?!» Анька типа: «Ой-ой-ой! Как же так!?!?» Тогда я армяшке: «А ты знаешь, что она больна болезнью Случайноподцепляйкина?!?!» «Я не больна!» - кричит Анька. «Больна! – говорю. – Ты сама ещё не знаешь, а из центра пришли результаты! Всё, подруга! это смертельно, никак не излечимо и передаётся даже путём прохождения мимо объекта! Собирайся! Мы везём тебя домой на обследование и чтобы похоронить на родине!»…

- Блин, ну ты сочинять! – восхитилась Маня.

- Талант не пропьёшь! – слегка поклонившись и приложив правую руку к сердцу, ответил Витя. – В общем, армяшка в панике выбрасывается из окна дома. Мы тут же, сама понимаешь, оформляем дом на Аньку - будем ездить туда всем скопом отдыхать! - и уезжаем обратно домой!…

- Может, поживём там немного? А? – замечтавшись, попросила Маня.

- Нельзя! Новый год уже вот-вот! Приедем сюда весной!

- Ладно, - вздохнула Маня. – Поехали домой. – Боярского больше не встретим?

- Неа. Он теперь вообще избегает железнодорожного транспорта! Самолётами только! Даже на дачу!

- Ну, естественно, - подтвердила Маня. - Дача-то, небось, не его, а Кински. Туда только самолётом…

- Соображаешь, мать, - одобрил Витя смекалку своей подруги. – Ну вот. Привезли мы Снегурку домой, вручили её Григорию Петровичу. Он сначала отнекивался, не хотел брать, но пара-тройка пенделей привели его в чувства, и он принял наш дар, ещё и спасибо сказал. А тут уже и Новый год!… Как же мы напьёмся на радостях! А как Григорий Петрович будет зажигать!… Двенадцать месяцев потом квартира Костика будет пахнуть палёным Григорием Петровичем!…

- Дааа, - расплываясь в блаженной улыбке, промычала Маня.

В это время раздался телефонный звонок.

- Аллё! – подняла трубку Маня. – Да, Григорий Петрович, привет! – Маня выпучила удивлённо глаза и замахала рукой Вите, чтобы тот прильнул ухом к трубке. – Да чего-то удивилась вот… Ты чего звонишь-то? С Анькой всё в порядке?… (В трубке что-то громко прогундосило, Маня захохотала). – Это ты прав! В самую точку!… Аааа… Ну, давай!

Маня повесила трубку.

- Чего сказал-то? – с волнением спросил Витя.

- Что с блядвой этой ничего не сделается, - сообщила Маня. – И что он сейчас заскочит к нам. Велел резать колбасу, так как пиво он уже купил!

- Отличный сюжет! - потирая руки, оживился поэт. – Всем ликовать! Блин, попрёт меня сейчас!

Нарезая колбаску, сырок и выкладывая в стеклянную вазочку оливки, поэт Виктор Гребаный, сочинил следующие стихи:

Снова слышу голоса:

«Пиво, сыр и колбаса!»…

Повинуюсь, подчиняюсь;

Напиваюсь - удивляюсь!…


К О Н Е Ц


В ролях:

Поэт Виктор Гребаный – Виктор Гребаный

Художница Маня Беспонтовая – Маня Беспонтовая

Злодей в поезде – Михаил Боярский

Спутница Злодея – Настасья Кински

Проводница в поезде – Олег Табаков

В роли Григория Петровича, так и не появившегося на сцене – специально приглашённая звезда Григорий Петрович

В остальных ролях задействованы актёры различных театров г. Санкт-Петербурга и г. Еревана

10 декабря 2004 года, Нафаня

Список сказок | О проекте Рейтинг@Mail.ru